Белая стая

Прошлым летом приехала я в один совхоз под Ленинградом. Местность там лесистая и удивительно красивая. Под вечер пошла прогуляться за село, к озеру. Солнце уже садилось. Небо оранжевое, лёгкие облачка плывут по нему, как розовые лодочки. А тишина кругом — ни одна травинка, ни один листок не шелохнутся. И вдруг в этой тишине раздалось: — Уть-уть! Уть-уть! Жалобно так и в то же время настойчиво, терпеливо — видно, давно кличет. По голосу слышно, что девочка зовёт. А через минуту она и сама вышла из кустов. Загорелая, в красном сарафанчике, с льняными косичками. Выражение лица у неё огорчённое, усталое, но упрямое. Меня девочка не видела. Только я хотела с ней заговорить, как смотрю — девочек уже две: из кустов и вторая выбралась. Эта — стриженая, большеглазая. Вздохнула и спрашивает? — Таня, ты пойдёшь когда-нибудь домой? — Поищу немножко, — отвечает светловолосая. — А ты ступай, Светочка! — Нет уж! Бросить я тебя не могу! Тут я их и окликнула: — Здравствуйте, девочки. У вас все ребята такие дружные — бросить друг друга не могут? Девочки переглянулись. — Люба с Сашкой всё время ссорятся, — сказала Таня. — Но… — А Витя на Сашу наскакивает часто, — перебила Света. — Но зато он очень умный. Первый отличник. Не то что Сенька бедняга, растяпушка… Девочки дружно засмеялись. Мы сели на траву, и девочки мне о многом рассказали. Но ещё больше я увидела сама. Обо всём постепенно узнала — и почему Таня утят искала, и как ребята этих утят выращивают, и как пришлось спасать, да не только утят, а и самих ребят тоже… А Витя-то что натворил! Сколько переживаний доставил младшему звену юных опытников-утководов его неожиданный поступок! Все ребята были такие разные, и с каждым случилось немало происшествий — ведь они и друг к другу, и к работе, и к своему звену по-разному относились. Подружилась я с этими ребятами. И тогда написала о них повесть. В огороде у плетня стояла худенькая девочка лет одиннадцати и смотрела на деревенскую улицу. С любопытством разглядывала она бревенчатые избы, крытые дранкой, яблоньки и вишнёвые деревца, ярко зеленевшие за каждым плетнём, прислушивалась к тишине. Залитая лучами утреннего солнца улица была безлюдна. Выражение скуки появилось на бледном лице девочки. Но вдруг она оживилась, перевесилась через плетень. На дорожке, тянувшейся вдоль изб, показалась другая девочка. Загорелая, в красном сарафанчике, в сандалиях на босу ногу, с льняными косичками, двумя полукружьями болтавшимися на затылке, она быстро шла, то и дело оглядываясь. Крикнула звонко: — Вернись, Динка! Кому говорю? Девочка за плетнём рассмеялась: за её сверстницей ковыляла небольшая белая утка. Торопливо и озабоченно переваливалась утка с боку на бок, семенила жёлтыми перепончатыми лапами. Услышав окрик, она, вместо того, чтобы остановиться, ещё больше заспешила. Потом вдруг села с размаху на задок, шею вытянула, клюв широко раскрыла и закрякала суматошно: — Кря-кря-кря! Девочка в сарафанчике остановилась: — Начинаются капризы! Бессовестная! Она вернулась к утке, взяла её на руки: — Вот как запру в сарай — насидишься у меня! Стоявшая за плетнём девочка выбежала на дорогу. — Как она гналась за тобой! — Совсем избаловалась! — Со вздохом девочка в сарафанчике погладила утку. — Видно, я калитку плохо заперла, она и выскочила. А уж теперь от неё не отвяжешься… Это ты вчера приехала? — Я. С бабушкой. На дачу. Как тебя зовут? — Таня. А тебя? — Света. В какой ты класс перешла? — В пятый. А ты? — Я тоже в пятый. — Не знаешь, который час? — озабоченно спросила Таня. — А я сейчас посмотрю! Света вбежала в избу, глянула на ходики, висевшие на стене, и опрометью — к двери. Бабушка за столом сидела, шила. — Что ты мечешься, Светочка? — спросила она. — Некогда мне, бабушка! Выскочила Света на улицу, подбежала к Тане, поджидавшей её с уткой на руках. — Четверть десятого. — Ещё есть у меня время… — Таня посмотрела Свете в лицо и улыбнулась. — Так ты, значит, из Ленинграда? Света кивнула и тоже улыбнулась. Стоит перед ней эта Таня, белобрысенькая, очень курносая, бантики над ушами, точно красные рожки, а улыбка у неё такая приветливая, что нельзя не улыбнуться в ответ. С минуту девочки молча смотрели друг другу в лицо и улыбались. Потом Таня сказала: — Я только один раз ездила в Ленинград. Когда мне семь лет было. В кукольный театр тогда ходили. Но я не очень помню Ленинград. Большой он, наверно? Ты мне потом расскажешь, да? — Конечно, всё расскажу! — Ну что ж, придётся Диночку запереть, ничего не поделаешь. Пойдём вместе запирать? Вон где я живу — в проулке. — Совсем рядом с нами! — обрадовалась Света. По дороге Таня рассказала, что Диночка — это сокращённое имя утки, всё равно как Таня от Татьяны. А вообще утку зовут Единоличница. И не утка она ещё, а утёнок. Месяца полтора назад из яйца вылупилась. Весной Танина мама купила трёх инкубаторских утят. Да не повезло им: одного ястреб утащил, другой свалился в канаву с водой и утонул. — Утёнок утонул? — удивилась Света. — Конечно. Утёнку утонуть ничего не стоит. А третий утёнок такой попался слабенький, что Таня его в комнате выхаживала, у печки. Кормила его без конца, в вату, надранную из рваного ватника, заворачивала, купала в корытце. На прогулку выводила только под строгим присмотром. Играют ребята возле избы, и тут же Диночка разгуливает. Возилась-возилась… А теперь Единоличница ни за что не желает оставаться одна. — Единоличница! — засмеялась Света. — Имя какое выдумали! Это крестьяне были единоличниками. Те, которые не в колхозе. Нам на уроках по истории рассказывали. — Вот-вот! Оттого так и прозвали: все утята вместе, а она сама по себе. Таня заперла Диночку в сарай. Ну и гвалт же поднялся за дощатой дверкой! Такое оглушительное кряканье, что Таня с сокрушённым видом заткнула пальцами уши: — Целый час теперь орать будет! Лесная тропинка не прямо тянется. Она извивается, как уж. Сквозь чащу ползёт, в овражки спускается, вдруг на открытое место выбегает, обогнёт поляну да опять в лес убежит. Гуськом пробирались по лесу Таня, Света и Люба — хорошенькая тёмнобровая, кареглазая девочка из одного класса с Таней. Девочки ходили по ягоды и решили, уже не возвращаясь домой, лесом выйти к озеру. Люба шла позади и всё время отставала. — Всё равно всю землянику не оберёшь! — посмеивалась Таня. Но Люба то и дело нагибалась, присаживалась на корточки. Пальцы её так и сновали среди вырезных листиков. — Уж больно здесь спелая. Жаль оставить! Света давно не собирала ягоды, прикрыла свою полную корзиночку лопухом. А глазами невольно продолжала искать в траве красные пятнышки. Возле пней земляникой прямо усыпано. Таня проскользнула между невысокими ёлочками. Откуда-то из кустов раздался её голос: — Пришли! Света продралась сквозь чащу и вскрикнула от восхищения. Будто великанское зеркало, голубой блестящей эмалью покрытое, лежало перед ней. Окаймляли зеркало красные, жёлто-коричневые обрывистые берега. Тёмно-зелёная островерхая стена ёлок высилась по самому краю. На тёмно-зелёном там-сям разбросаны светло-зелёные, яркие, весёлые пятна — это кудрявились берёзки и осинки. Но не все берега были лесистые и высокие. Часть берега без деревьев, плоская и сплошь белая. Даже вода у этого берега сверкает белизной. — Что это? — удивлённо спросила Света. — Где, Светочка? — Да вон белое… Снег лежит? Но как же… летом? — Ха-ха-ха! — расхохоталась Таня. — Да это утки! Лагерь утиный. А, ты же ещё не видела… Издали и верно на снег похоже. Только это летний снег, живой! — Теперь и я вижу, что это птицы, — смущённо сказала Света. — Вон отплыли две. Крыльями по воде бьют. Сколько же их тут? — Много тысяч, — ответила Люба, бросая в рот горсть земляники. — Долго вы будете здесь стоять? Пошли скорей! Подойдя ближе, Света заметила, что озеро разгорожено проволочной сеткой. И поперёк сетка — вот отчего утки на середину озера не отплывают. — Таня, а зачем там сетки? — Ну, как же! Ведь там разные участки. — Не в куче же уток выращивать, — сказала Люба. — За каждый участок разные люди отвечают. — Вон гляди! — показала Таня рукой. — Там Нинин участок. Нины Сергеевой. Ой, какая она замечательная! — Депутат областного совета! — с уважением добавила Люба. — Да-да! И вообще она замечательная, Нина! А вон там, левее, школьный участок. Видишь, велосипеды стоят у загонов? — Загоны — это что? Те низкие домики с открытыми дверцами? — Да, конечно. Велосипеды-то ты видишь, к стенке прислонённые? То восьмиклассников велосипеды. А наш участочек рядом. Бежим! Таня и Света пустились догонять Любу, которая ушла вперёд. На лужайку перед входом на юннатовский участок Сеня Корнеев пришёл по крайней мере за час до начала работы своего звена. Все ребята любили эту лужайку. На ней росли высокие развесистые берёзы. Под тремя берёзами, дружно выстроившимися в ряд, стояла скамейка. Хорошо тут, в тени, посидеть. Сеня пожалел, что не захватил какую-нибудь книжку. Уж больно торопился удрать из дому. Как дёрнут тебя покрепче за волосья, так поневоле забудешь взять, что надо. И вечно мать дерётся ни за что ни про что. На свинарнике с кем-нибудь поругалась или просто настроение плохое, а сорвать злость непременно надо на нём, на Сеньке. По правде сказать, больше и не на ком: живут-то они вдвоём. Не прибрал он, видишь ли, в избе. А сама-то мамка много прибирает? Пол и то не всякий день подметёт… Девчонки идут! Таня Фёдорова и Люба Мигунова из их звена. И с ними третья девчонка, незнакомая. Шляпа на ней соломенная с широкими полями, платье синее в белый горошек. Городская какая-то, что ли? Похоже, что на солнце ещё не бывала: лицо совсем белое. Волосы стриженые, русые. «Чего на меня из-под чёлки уставилась?..» И Света подумала: «Что он меня разглядывает?» Растянувшись в траве у скамейки и подперев руками взлохмаченную голову, мальчишка не спускал со Светы сонного взгляда. — Саша ещё не пришёл? — Люба оглянулась по сторонам. — Сенька, не видел Сашу?.. Ну, что ты молчишь? — Дык что ж говорить? — лениво отозвался Сеня. — Видно, из речки ещё не вылез. Утром я его в речке видел. Таня засмеялась. — Дык! Не зря тебя Дыдыком прозвали. Люба нахмурила тёмные брови: — Опять Сашка опоздает на дежурство! На лужайке появилась высокая девочка лет пятнадцати — шестнадцати, в синем платочке, завязанном под подбородком. — Здравствуйте, ребята! А у меня для вас сюрприз: письмо от Сергея Ивановича! Таня заплясала от радости. — От Сергея Ивановича? Это профессор Сергей Иванович, — объяснила она Свете. — Из сельхозинститута. Мы по его заданиям опыты делаем. Глашенька, а это Света! Она из Ленинграда приехала. С бабушкой. На дачу. Света, Глаша наша звеньевая! Она уже комсомолка. В восьмом классе учится. У них практика по птицеводству. А Глаша с нами практику проходит! Глаша засмеялась: — Все сразу выложила, тараторка. Одним духом. Не собралось ещё звено? Надо письмо прочесть. — Я за Витей сбегаю, потороплю его. — Тёмной косой Люба махнула, как лошадка хвостом, и вот уже нет под берёзами ни Любиной косы, ни самой Любы. А на лужайку примчался велосипед. На велосипеде — загорелый дочерна, кудрявый мальчишка. Глаша с Таней в сторону отскочили. — Фу, Сашка! — вскрикнула Таня. — Чуть не наехал. — Люба ещё не пришла? — соскакивая с велосипеда, спросил Саша. — Зануда несчастная! Надо же такую штуку устроить! — Люба за Витей пошла, — сказала Таня. — Сергей Иванович письмо… Но Саша её перебил: — Попадись мне эта Любка! Нет, вы подумайте. На нашей двери рано утром оказалась бумаженция, кнопкой приколотая. На бумажонке печатными буквами разрисовано: «Только дураки опаздывают на работу. Не будь дураком!» — Батюшки! — всплеснула руками Таня. — Вот тебе и батюшки! Мой старший брат — тракторист — на работу опаздывал, проспал малость. Выскочил он из избы, прочёл, да с ходу на меня бросился. Хвать за ухо: «Это что за прописи там висят?» А я ничего не понимаю, ещё не видал этой дурьей бумажки! Таня давилась от смеха. И Глаша засмеялась. — Вам-то что! — хорохорился Саша. — А у меня ухо так и горит. Ладно, Ванька наш очень торопился, так маленько дёрнул, а то начисто бы ухо оторвал! На свой счёт ведь принял. А это — факт! — Любкины издёвки. Её рук дело. — Ты своё ухо водичкой холодненькой помочи, — посоветовала с улыбкой Глаша. — Люба ведь о тебе заботится, Саша. Чтобы ты на работу не опаздывал. Не бывало с тобой разве? — За опоздания мне, а не ей попадёт! — Саша сердито плюхнулся в траву рядом с Сенькой. Запыхавшаяся Люба его не заметила. Прибежала и заговорила торопливо: — Витя идёт. А Сашку я не нашла. Наверно, он на тот берег уплыл. — Он уже утонул! — пробасил Саша, как из подземелья. Люба вздрогнула, глянула, сделала равнодушное лицо и повернулась к нему спиной. — Ух-хо полуоторванное его на дно потянуло! — прорычал в траве Саша. Света фыркнула. — Здравствуй, Глаша! Здравствуйте, ребята! Говорят, письмо пришло от профессора Щукарева? Очень приятно. С такими словами Витя не спеша приблизился к скамейке, на которой сидели Глаша и девочки. Походка у него солидная, руки засунуты в карманы брюк. Волосы аккуратно причёсаны на пробор. На ногах — полуботинки с носками, голые пятки не сверкают, как у Саши и Сени. — Все в сборе? — сказала Глаша и протянула Тане письмо: — Читай! — А почему Сенька лежит? — недовольно спросил Витя. — Это неуважение к коллективу! Пусть слушает сидя. Сеня и голову положил на траву: — А мне и так хорошо! — Чего ты командуешь? — вступился за него Саша. — Может, он устал или ужарел! Пускай лежит. Что тебе, — жалко? — Мой отец бригадир, — заявил Витя, — и никогда бы не разрешил на собрании бригады лежать! — Да ты-то не бригадир! И не звеньевой. И даже не помощник звеньевого. — Мальчики, перестаньте ссориться! — сказала Глаша. — Таня, читай! Таня стала звонко читать: — «Дорогие ребята! Большой привет вам от сотрудников нашего института. Меня очень интересует, как проходят у вас опыты. Даёте ли вы утятам биомицин?» Даём! Даём! — сама себя перебила Таня. Света очень удивилась и застенчиво сказала: — А мне тоже как-то давали биомицин, когда я болела. Но разве у ваших утят высокая температура? — Вообще у птиц выше температура, чем у человека, — сказала Глаша. — Но не в этом дело. Наши утята не больны, у них температура нормальная. Тебе не такой биомицин давали. Тебе — лекарственный, а нашим утятам — кормовой. Он в мешанку добавляется. — «Даёте ли вы утятам биомицин? — повторила Таня. — Если даёте, то заметны ли результаты?» — Заметны! — заявила Люба. — Утятки не болеют. И в опытной группе лучше поправились. Вчера взвешивали. — Поправились! — фыркнул Витя. — Кто так говорит? Что у них, щёки, что ли, потолстели, у наших утят? Прибавили в весе, надо сказать. А главное, насколько прибавили. Цифры нужны. — Не придирайся! Цифра! — крикнул Саша. Глаша нахмурилась. — Вы опять? Отберу письмо. Пусть другие звенья отвечают, а про наше звено я сама напишу: не могли ответить из-за глупых стычек. — «Устроили ли вы червятник? — прочитала Таня. — Как поживают в нём черви?» — Че-ер-ви! — протянула Люба с отвращением. — Бр-р-р! Свету тоже слегка передёрнуло. — А зачем черви? — спросила она. — Земляные черви — прекрасный биокорм, — отозвалась Глаша. — Червятником ведает Сеня. Сеня, ну как, развелись черви? Из травы ответа не услышали. Зато громко вскрикнула Люба: это Саша подобрался сзади и дёрнул её за косу. — Тихо вы там! — прикрикнул Витя. — Сенька, отвечай, — как с червятником? Разлёгся на собрании и ещё отвечать не желает! — Сеня! — окликнула Глаша. Она встала, чтобы подойти к нему. Но Саша её опередил. Подскочил к неподвижно лежавшему Сене, нагнулся над ним и сообщил радостно: — Дыдык спит! Таня, Люба и Света со смеху покатились. И Глаша засмеялась. А Витя отчеканил сердито: — Вот что значит полёживать на собрании! Глаша сдержала смех и приказала с подчёркнутой строгостью: — Растолкай его, Саша! Заснуть, можно сказать, на заседании, и правда, никуда не годится. — Тем более при чтении профессорского письма! — добавил Витя. Сеня сел, протирая глаза кулаком: — Дык я всё слышал! — А слышал, так расскажи про червятник! — велела Глаша. Сеня посмотрел на неё с недоумением: — Червятник? А чего про него рассказывать? Червятник как червятник. Черви в ём ползают. — Не в ём, а в нём. Говори правильно! Ты, Сеня Корнеев, ничего не слышал, а говоришь, что слышал. Тон у Глаши был учительский, но почему-то Света подумала, что, кажется, Глаша не очень строгая звеньевая. Сенька в раздумье чесал затылок. Вдруг он сказал глубокомысленным тоном: — Хватит. Первую порцию, пожалуй, можно брать. Все очень удивились. — О чём это ты? — спросила Глаша. Таня даже встревожилась: — Ты бредишь, Сенька? Тебе снится сон про какую-то еду? Сеня пожал плечами. — Ничего мне не снится. Червей, говорю, хватит. Много уже развелось. — А-а, — заулыбалась Глаша. — Значит, завтра же мы и возьмём… первую порцию! Для опытной группы. Надо будет только как-нибудь поравномернее скормить угощенье. Чтобы не вышло так: одному утёнку много, а другому ничего. — Аккуратненько разделим, не беспокойся! — пообещал Саша. — Как в столовке. Тебе, Люба, так и быть, одну порцию оставим. Для храбрости. Люба руками замахала: — Фу, гадость какая! — Таню перебивают всё время… — Витя живо забрал из Таниных рук письмо и ясно, чётко стал читать: — «Напишите, пожалуйста, из чего у вас состоит мешанка для утят? И какую вы даёте зелёную подкормку? Вот пока и все мои к вам вопросы. Жду на них ответа. Желаю вам, дорогие опытники, успехов в работе, погожего лета, интересного досуга, весёлых игр! Ваш С. Щукарев». Всё! Долго ли было прочесть? — Вот вы на это письмо и ответьте сами, — сказала Глаша. — Напишите, я просмотрю… А теперь живо за работу! Девочки играли в «классы». Люба скакала, а Таня, Нюра и Света стояли и смотрели. Белая Единоличница, увязавшаяся за Таней, бродила под стенкой ближней избы, щипала траву. Люба кидала камешек в клетки, начерченные на земле, и прыгала так ловко, что Света с Нюрой вздыхали от зависти: вот-вот выиграет. С безнадёжным видом Света уселась в тень на завалинку. Из проулка вылетел на велосипеде Саша. Подкатил к девочкам, соскочил лихо, вытер кулаком пот со лба: — Ух, жарко! Мы с ребятами на перегонки ездили. До большого сосняка домчали. Посреди клетки Люба застыла на одной ноге, другую ногу, как журавль, поджала. — И кто победил в перегонках? — поинтересовалась Таня. — Люба, играй же! — Петька Кузьмин победил! О-он велосипедист! Я так думаю, что Петька и на всесоюзных каких-нибудь соревнованиях победил бы! — На всесоюзных! — фыркнула Люба. — Хвастуны эти мальчишки! — И опустила поджатую ногу. — На черту встала! — закричала Нюра. — Всё! Наконец-то! Выходи из классов! Таня, твоя очередь. — Это Сашка виноват, — сказала Таня. — Люба вот-вот кончила бы. Таня стала скакать, а Люба в сторону отошла. — Письмо-то где? — спросил Саша. — Болтали чего-то, что его подписывать надо. — Витя начисто переписывает, — сказала Света. — Должен принести. — Витя… переписывает… потому что… у него… почерк… хороший. Он… отличник! Таня говорила с перерывами: скажет слово и скакнёт. Но два дела сразу делать трудно, поэтому она обеими ногами встала на черту. А тут и Витя подошёл. Игру бросили: всё равно Люба считалась выигравшей, её никогда в «классы» не победить. — Я и конверт принёс, — сказал Витя. — И адрес надписал. Глаша велела нам это письмо самим опустить, потому что другие звенья ответы уже отправили; все слишком копались, неудобно задерживать, она сказала. Я уже подписал письмо; ты, Таня, подписывай! Ребята обступили Витю. — А перечесть ещё не надо? — спросила Таня. — Зачем? Я всё точно переписал. — Да зачем опять перечитывать? — нетерпеливо сказал Саша. — Давайте скорей подписывать, а то мне больно недосуг. Люба на него покосилась: — Чего тебе неймётся? — Поросёнка накормить мать наказала. — Животина голодная, а он к сосняку укатил! — покачала Люба головой. — Может, твой поросёнок уже пропал с голоду. — Сама-то не пропади, а поросёнку ничего не сделается. — Саша протянул руку к Любиной косе и дёрнул руку вниз. Косу он не схватил, и всё-таки Люба взвизгнула и присела. Все расхохотались. — Вон как меня Любка боится! — похвастался Саша. — Я её и пальцем не тронул, а она вся передрожала. Прислонив письмо к стене дома, Таня авторучкой, которую ей подал Витя, подписала письмо. — Молодец у нас Витя — какой запасливый, — похвалила она. — Ручку и то принёс. — А как же! — солидно отозвался Витя. — У вас, может, и карандаша не найдётся. Сашка, руки вытри! — Не учи! — Саша хотел взять письмо у Тани, но подскочила Люба: — Сперва я! Подождёшь! Поросёнок твой если ещё не помер, за пять минут не помрёт. Нюра попросила: — Показали бы вы мне письмо! Сколько с ним возитесь! Я хочу поглядеть, что в нём написано. — Незачем всем давать. Подписывай, Люба! Потом Саша! — Витя сам взял письмо у Тани из рук, отдал Любе. — А садоводы до уток не касаются! — заявил Саша Нюре и ухватил за уголок письмо, которое держала Люба, потянул к себе. — Порвать хочешь?! — накинулся на него Витя. — А ты не командуй! — обиделся Саша. — Раскомандовался! — Да не кричите вы, ребята, друг на друга! — взмолилась Таня. — А чего на него и не крикнуть? — пренебрежительно заявил Витя. — Сашка ведь не утка. Это на уток кричать не полагается. — Уток здесь нет, зато кулаки есть! — заорал Саша и со сжатыми кулаками подступил к Вите. «Сейчас раздерутся!» — испуганно подумала Света. Но Саша не успел пустить в ход кулаки. Внезапно над его головой прокатился негодующий возглас: — Уток здесь и верно нет, зато птичница налицо! В окне той избы, возле которой расшумелись ребята, отдёрнулась занавеска. Высунулась пожилая толстая женщина. Голова её была повязана пёстрой косынкой, концы которой торчали над лбом. Толстощёкое лицо красное, сердитое. — Вы что это разорались на мою голову? Да, может, я пуще уток крику не переношу? Чтоб вам пусто было! Мне сон интересный снился, а на самом завлекательном месте как всё равно меня ошпарило, кипятком обдало! Крик ваш оголтелый в окошко бросился. Фулиганы! — Кря-кря! — Диночка под окном принялась вторить крикливой тётке. Притихшие ребята захихикали. Витя первый оправился от смущения. — Извините, Пелагея Филипповна, мы не знали, что вы дома. Потом и Люба сказала: — Тётя Поля, мы не знали, что вы днём спите. Вы днём всегда на птицеферме. Тётенька в окне губы будто шнурочком подтянула: — А то тебе невдомёк, что у птичницы тоже выходные дни бывают? Поди, я на птицеферме не одна. На тысячи-то кур. Окромя того, я нынче по бюллетеню хворая. — Может, в аптеку сбегать за порошками? — предложила Таня. — Срочной необходимости в аптеку бежать пока что не предвидится. — Голос у тёти Поли немножко подобрел. — Тем более, у меня полный шкафчик лекарственных снадобий припасён. — Давайте письмо! — тихонько сказал Витя. — Я его запечатаю! — А Сенька-то не подписал! — зашептала Света. — Правда, правда! — подхватила Таня. — Чуть про Сеньку не забыли. Молодец Света — напомнила! — Ничего не молодец! — нахмурился Витя. — И зачем это всем подписывать? — Да идёт он, идёт! — закричала Люба. — Се-енька! Ты что такой? На Сеньку все смотрели с удивлением. Штаны на коленях, рукава, перёд рубашки были у него совсем мокрые. Тётя Поля в окне пощёлкивала семечки. — Аль топиться ходил? Ребята засмеялись. — Я в лужу упал, — угрюмо пробормотал Сенька. — Да ведь сухо совсем! — поразилась Нюра. — Дождя давно не было. — Напротив свинарника есть лужа, — промолвил Сенька. — На весь совхоз одна лужа! — с восхищением воскликнул Саша. — И всё-таки Дыдык в неё свалился! Он ведь о полётах в космос мечтает. А пока его на космический корабль не пригласили, он совершает полёты в лужи. A-а, я знаю, почему Сенька в лужу упал! Там магнит такой особый содержится, в лужах. На всех он не действует, а на Сеньку действует, притягивает нашего Дыдыка; вот отчего ему единственную-разъединственную лужу и ту не миновать. Давайте поставим опыт: влияние луж на Дыдыка! Подведём его к луже и… — Балаболка ты, балаболка! — с негодованием сказала тётя Поля. — Смотри, чтобы тебя самого за язык куда-нибудь не притянуло! И как у вас ещё утята живы, у таких залихватов? — Что вы, тётя Поля! — возразила Таня. — У нас утята отлично развиваются! Тётя Поля облокотилась о подоконник, пригорюнилась. — Утёнок — существо нежное, прихотливое. Нельзя ему в такие руки попадать. — Утка — не шутка, мы это знаем! — засмеялся Саша. — Вот Витя, бригадиров сынок, — мальчик вежливый, воспитанный, — продолжала тётя Поля. — Мамашенька за ним приглядывает. Ну, девочки… куда ни шло. А уж мокрый этот, Сенька-то, да ты, озорник, где вам с утятками обходиться? В это время Витя, шёпотом приказав Сене вытереть руки, ткнул ему в пальцы авторучку и подставил письмо для подписи. Потом неприязненно нахмурился и сунул авторучку Саше. Письмо он ревниво не выпустил из рук ни разу, только подставлял край листка. Запечатывал конверт Витя с таким видом, точно совершал великое дело. — «Утка не шутка» — очень даже правильная поговорка, — рассуждала тётя Поля. — Да вы ещё утят, говорят, биомицинами кормите? Далеко ли до греха! — У вас отсталые взгляды, тётя Поля, — сказала Таня. — Мы опыты ставим по-научному. — Это я-то отсталая? — оскорблённо воскликнула птичница. — При моём трудовом стаже?! — Таня, ну зачем ты так грубо? — упрекнул Витя. Таня покраснела. — А если это правда? Света вступилась за Таню: — И совсем Таня не грубая! — Маруся едет! Почтальон! — закричала Люба. Все кинулись к девушке, едущей на велосипеде: — Маруся, наше письмо захвати! — Отправь его побыстрее, Марусенька! — Всё будет в порядке, не беспокойтесь! — улыбнулась девушка, засунула письмо в сумку, висящую у неё на боку, и укатила. И Саша вскочил на велосипед: — Ну, ладно, поеду! — Езжай, езжай! — сказала Люба. — Спасай своего порося от голодной смерти! Нюра покрутила головой: — Ну, и хлопот у вас с вашими утками! Ещё и ругают вас… Нет, саженцы куда лучше! — Нюра была юннатом-садоводом. — Так они молчат, твои яблоньки! — сказала Люба. — Они неживые. — Как это неживые? Как это молчат? Листочками шелестят, вот и разговор. Лузгая семечки, тётя Поля поглядывала на ребят. Девочки опять играли в «классы». Сеня смотрел на них. Витя в раздумье присел на завалинку. Вдруг на дороге закрутилась пыль. — Беда случилась! — ещё издали орал Саша, изо всех сил нажимая на педали велосипеда. — Утята попропадали! Из опытной группы. Я Надьку-семиклассницу встретил! Ребята кинулись к Саше. Все кричали разом: — Как попропадали? — Почему пропали? Кряканье Диночки сливалось с ребячьими голосами: Танина уточка при всяком шуме сама начинала вопить. Тётя Поля зажала уши: — Опять взялись за галдёж? Взволнованные ребята не обратили на неё внимания. Таня подхватила на руки Динку: — С собой возьму! Домой отнести не успею. Все стремглав побежали за Сашиным велосипедом, который уже катился по дороге. Люба приостановилась на бегу и сказала испуганно: — А письмо-то отправлено! У Тани округлились глаза: — Ой, правда! Писали, что всё-всё у нас в порядке! Тётя Поля протяжно вздохнула: — Эх вы, биомицины! В изгороди на опытном участке оказалась дыра. Средние и нижние жерди в одном месте сломались. Отчего, — неизвестно. Может быть, и правка Сашка или Сенька поломали: один — когда перескакивал через загородку вместо того, чтобы пройти в калитку, другой — когда перешагивал неуклюже, задевая ногами за жерди. В этом их заподозрила учительница биологии, Анна Степановна. Побывав, как всегда, в бригаде восьмиклассников, она зашла на опытный участок и теперь поблёскивала очками на Сашу. — Младшее звено часто так балуется, что и загоны недолго повредить, не только изгородь. Саша, Люба, Сеня, Таня и Света виновато молчали. Вити не было: побежав вместе со всеми, он отстал по дороге и на участок не пришёл. Кроме Светы, все знали, что сначала комсомольцы боялись допускать вчерашних четвероклассников к серьёзной работе. Но девочкам очень хотелось поработать в утятнике. А за ними и мальчишки потянулись. Вот и было создано младшее звено юных опытников во главе с Глашей. — А не лиса ли сломала загородку? — тихонько высказала предположение Люба. — Лисы вокруг ходют! — поддержал её Сенька. — Не ходют, а ходят, — поправила Анна Степановна. — Для лисы дырка, по-моему, маловата. Разве уж, если протискивалась лисица. Боюсь, что это какой-нибудь двуногий проказник здесь набедокурил. Какой громадный утёнок! По сравнению с остальными. — Анна Степановна показала на Диночку, которая влезла с ногами в поилку и барахталась там, выплёскивая воду. Таня со смущённым видом поспешно вытащила Диночку из поилки. — Это моя уточка. Она старше наших утят. — Как? Вы со своими утками приходите на участок? Ничего себе порядки! Таня покраснела. — Мы ещё не на работу… Так пришли, посмотреть… Я на работу Диночку с собой не беру. Свете стало жаль Таню, и она сердито посмотрела на старую учительницу. Пусть ругает своих восьмиклассников и семиклассников, а ребята их звена не её ученики. Над ними главная Глаша. Анна Степановна будто подслушала мысли Светы. — Как-то вы ещё будете у меня заниматься в шестом классе? — сказала она. — Ну, до свиданья, желаю вам больше загородок не ломать. Учительница покачала головой, повернулась и ушла, высокая, сухопарая, немного сутулая, твёрдо ступая широконосыми туфлями на низких каблуках. Большой узел седых волос на её затылке слегка растрепался. — Хорошо, что только через полтора года мы будем у неё учиться, — сказала Люба. — Вон какая строгая! Таня, всё ещё красная от смущения, вздохнула: — И за что её Глаша так любит, эту Анну Степановну по биологии, просто не понимаю! Вечно твердит: «Анна Степановна говорила! Анна Степановна советовала!» Глаша её чуть ли не больше всех учителей любит… Ребята очень удивились бы, если б видели, какая ласковая, вдумчивая улыбка осветила морщинистое лицо учительницы, когда она отошла от них. А ещё больше удивились бы они, услышав разговор Анны Степановны с Глашей.